Поездка началась с девочки Виолетточки и её еврейской бабушки (почему еврейской? а какая ещё может быть бабушка у девочки Виолетточки?). У Виолетточки были две скупые косицы и непреодолимое желание писить. Писить одна она почему-то не могла, поэтому периодически бабушка вставала и, гордо сверкая бирюзовыми спортивными штанами, уходила в сторону туалета — слушать под дверью, не провалилась ли внуча в очко. Около девяти часов еврейская бабушка поднялась и объявила:
— Виолетточка хочет спать!
Все покорно переместились в соседнее купе. И оттуда наблюдали, как почти до двенадцати девочка Виолетточка с небольшими интервалами ходила в туалет. А за ней — грозная бабушка в бирюзовых штанах.

Миротин — колоритный молодой человек с буйными кудрями и густой бородой. В вагоне он попивал пиво и читал книжку. Из-за стенки регулярно выглядывал ребёнок в колготках и с восхищением его рассматривал. А потом бежал к маме и что-то ей неразборчиво говорил.
— «Мама, мама, там Пушкин едет!» — перевёл Негр.

В питерском метро Миротина тоже принимали за Пушкина. Одна сидящая напротив женщина смотрела на него не отрываясь все двадцать минут поездки, а когда мы собрались выходить, воскликнула, обращаясь к другим пассажирам:
— Ну как живой, правда же? Ну ведь правда?!
В другой раз его сфотографировали двое туристов.
— Приедут домой, скажут: «Живого Пушкина видели, лучше, чем на портрете!» — возликовал Калянский.

Общага у нас была специфическая. На стенах — жирные пятна и непонятные кровоподтёки. Будто кого-то били головой. Кровати железные, с гнутыми спинками. Приподнимаешь матрас — а там на железных прутьях тоненькая фанерка лежит.
Миротин всё боялся провалиться. И выражал своё негодование по этому поводу. Калянский ему на это сказал:
— Миротин! Что ты за человек! Всё тебе не так. Общага хуёвая, кровати хуёвые, душ — пиздец. За слона не голосовал. Я тебя презираю!
— Я тебя тоже презираю, — быстро ответил Миротин. И не обиделся.

В душ, кстати, ходить было на самом деле страшно. Я, например, боялась, что как только я встану туда ногами, на мне начнуть расти грибы. А Калянский, как самый брезгливый и чистоплотный из нас, вообще отказался мыться. И не мылся три дня!

Однажды вечером, подходя к общаге, мы услышали, как из окна кто-то стреляет. Звук был такой характерный, стреляли явно из пневматики.
Когда мы подошли ближе, стрелять перестали. Возможно, чтобы не попасть в нас, но скорее всего, кончились патроны. Бандитский, блять, Петербург.

Ментов в Петербурге мало, и те, что нам попадались, были исключительно дружелюбными. А попались они нам в количестве двух штук. Один подробно объяснял, как дойти до автовокзала, а второй подошёл к нам в Летнем саду и сказал:
— Привет, молодёжь! Что распиваем?
В руках у него был пластиковый стакан. Наверное, надеялся присоединиться.
Калянский приподнял бутылку и ответил:
— Квас.
Пиво мы предусмотрительно завернули в газету.

На Невском меня едва не сбил роллер. Прямо на тротуаре. Калянский предложил поймать его за рюкзак и отвесить пенделя, а буквально часом позже его самого пытался задавать велосипедист. А Опоссума никто не пытался задавить. Местный, хуле.